Улицы без фонарей

Улицы без фонарей, от моего дома до станции метро, восемь минут. Асфальт мокрый после дождя. Не серый — черный. Где-то блестящий в свете фар. Восемь минут. Вагон. Люди, которые едут от окраины к центру. От окраины к окраине. Через двадцать минут мы, наконец, встретимся. Выпьем чаю. Я бы выпил вина. Если честно, я выпил бы пива. Уехал бы навсегда из этого города и выпил бы пива. Ты даже пиво не пьешь. Впрочем, я не против чая. Здесь только чай можно пить, и он везде совершенно одинаковый, нагоняющий тоску. Тут нельзя иначе.

Утром ты выглядел таким милым. Я обнимал тебя, пока ты лежал с закрытыми глазами. Потом душ. Ты взял не те очки. Светило солнце, и мы ехали по набережной. Восемь минут от твоего дома до станции метро. Восемь минут без пробок — мы ехали дольше. Одной рукой ты держал руль, другой сжимал мою ладонь. Было чертовски приятно. Я люблю пробки. Именно поэтому я люблю московские пробки. И твой запах. Я до сих пор его чувствую. Весь день. Он меня заводит так же, как заводишь ты. Я думаю о тебе. Почти постоянно. Ты даже представить не можешь.

Сучий дар

Утомляет это вынужденное сквернословие, эта выстраданная порочность, судорожная леность. Такие манеры гнусны и унизительны, словно вши. Но они же на удивление желанны. Это не декадентство, это мозаичное панно, прикрывающее пустоту несчастной жизни. Так пышность витрин скрывает пустоту прилавков, а одинокие женщины, громко смеясь, осуждают бессилие пьяных мужчин.

И верить Вам — мерзость

Вот суки — прослушка.
Шепните на ушко…
Ах, нет, помолчите,
Вы все исказите.

Белая жизнь

Им пусто. Здесь им хочется зевать. Включать музыку, прибавлять громкость и читать что-нибудь. Укрываться одеялом, пряча в нем себя в этой старой футболке, пряча свои уставшие глаза, в которых ни искры, ни тусклого света. За днем день, те же лица, улицы, дома, ступени этажей, тот же угол у стены и окно, а за ним одинаковая картина ― в любую погоду зима. Даже когда рядом люди, когда держат за руку или целуют молча в щеку, они успевают улыбнуться, говорят о том, как им это дорого, почти бесценно, но не верят сами себе. А потом стоят одни в прихожей и разглядывают дверь, за которую ушел этот сегодняшний вечер. Внутри повисает пауза, возникшая вдруг вместо тысячи слов, не высказанных и никому не нужных. И в оправдание лишь допитое красное вино, мягкий матрас, приклеенный к потолку взгляд и сон, который возвращает в утро, который ничего не решает и только завязывает узел на этой белой ликующей, тонкой, как папиросная бумага, жизни.

Про Тома Йорка

А я слушаю Тома Йорка, про самый уличный spirit, и пью ром с соком, чтобы растянуть удовольствие одиночества. И если никто не напомнит о себе случайным звонком, я проснусь один в пустой квартире, в центре шумного города, как несколько лет назад, счастливый от того, что весь этот мир мой.

«…ты, ценившая ветра…»

Это сны, развеянные в московском холодном воздухе. Они именно так пахнут. Больше я нигде не встречал этот запах. Колышутся на ветру, выветривают дурные мысли. А утром, сразу после сна, глубокий вдох морозного воздуха. Хочется жить дальше, двигаться вперед… Жизнь меняется. Это происходит тогда, когда ты хочешь ее изменить.

Impression

Мир, сотканный из бабочек. Цветов, света, солнечной пыли. Малиновый, зеленый, пурпурный, золотистый. Искрится, движется, звучит. Приобретает знакомые очертания, и вновь рассыпается на осколки. Мир имеет запах: пахнет свежестью, осенним туманом и мокрой травой. Играет с тенями и яркими пятнами, сочится сквозь небольшие точки — мелькающие в темноте островки света… За автомобильным стеклом, сменяют одна другую, московские улицы. Дождь не прекращается с самого утра. В его каплях отражаются огни, и кажется, что мир соткан из разноцветных бабочек.

Снег

И все в белой холодной пыли. И Москва согрета только теплом метротоннелей и любящих сердец. Темнеет рано, улицы пустеют, и только в желтом свете уличных фонарей дрожат и искрятся мелкие хлопья. И горит свет на кухнях, пыхтят на газу чайники. И новости звучат фоном, бессмысленные и ледяные. Медленно ползут по небу серые тучи. Всю ночь. А я наслаждаюсь пушистым белым одеялом, в одиночестве, сквозь сон надеясь, что утро не настанет ближайшие месяцев пять.

Silent Sound

Заслушанные паузы. В плеерах. По одной.
В перерывах между телефонными нечастыми звонками.
В запутанных проводах крохотных наушников.
В обесточенных электрических цепях.
Звучат.
Рождают воспоминания. Втягивая меня в прошлое.
Уже покрытое пылью. Забытое.
Расстояния между нотами. Словами.
Незаполненное. И вытканное в одну нить.
Нить жизни.
Без звука.